ПРЕДПРИНИМАТЕЛИ ЭСТОНИИ: ЛИБЕРАЛЬНАЯ ОБЩНОСТЬ ИЛИ ЭТНИЧЕСКАЯ РАЗОБЩЕННОСТЬ?

Рейн Веэрман,Елена Хелемяэ

Экономика, этичность и интеграция

Со второй половины 1990-х годов в Эстонии все больше внимания стали уделять проблеме интеграции эстонского общества. Ни учеными, ни политиками, как правило, не оспаривается, что деление на эстонцев и прочих (как бы их не называли: “русские”, “русскоговорящие” или “неэстонцы”) — характерная черта общества, а этническая принадлежность – очень важная характеристика индивида. Споры ведутся скорее о том, “что делать?”, каково содержание понятия интеграции применительно к ситуации в Эстонии, каковы возможные пути и направления этого процесса. Различные мнения высказываются по поводу того, что является ключевым звеном этнической разобщенности: психологические установки (предубеждения, недоверие и т.п.),различия национальных культур (вплоть до принадлежности к разным цивилизациям), “пережитки советского прошлого” (разделение эстонской экономики на так называемые союзный и местный сегменты и/или вертикальное общественно-политическое разделение на доминирующую и подчиненную нации) или политика эстонского государства (в области языка и гражданства, в сфере приватизации и т.п.)…

В последнее время все больший акцент делается на вопросы социально-экономической интеграции как с точки зрения результата (создания равных возможностей для достижения определенных статусных позиций), так и самого процесса как совместной экономической деятельности и целенаправленного сотрудничества. Еще классики социологии К. Маркс, М. Вебер, В. Зомбарт рассматривали присущую капитализму экономическую деятельность как сугубо рациональную, свободную от таких “пережитков” традиционного общества, как культурные предпочтения. Этничность также относили к разряду пережитков и особого значения ей не придавали. Аналогичный подход характерен и для современных экономистов, а до недавнего прошлого и социологов.

Homo economicus представляет собой эдакий простенький тип индивида, необремененного необходимостью следовать общественным нормам и выполнять обязательства по отношению к другим членам общества . Такой предельно рациональный индивид руководствуется исключительно своими экономическими интересами. Американский социолог Марк Грановеттер “оживил” эту рациональную схему, выдвинув тезис “включенности” экономической дея-тельности в социальные отношения. Действия и решения экономических субъектов вовсе не свободны от политических или этнических влияний, сама среда экономической деятельности может быть в известном смысле этнически определена.

Целью данной статьи является не концептуальный анализ понятия интеграции или диагноз ситуации (насколько этнические различия совпадают с разделением на богатых и бедных, граждан и неграждан, руководителей и подчиненных и т.п.), а исследование влияния этничности на экономическую деятельность. Делается это на примере предпринимателей – группы экономических субъектов, от которых по определению следует ожидать наибольшей рациональности и наименьшей подверженности влиянию этничности. Именно этот сегмент общества зачастую рассматри-вается в качестве своего рода “ключевой группы интеграции”, т.е. группы, более всего готовой/предрасположенной к интеграции.

Насколько же в действительности интегрированы предприниматели? Насколько они рациональны в своих суждениях и оценках, насколько для них важно все, что связано с этническими предпочтениями?

Прежде чем приступить к ответу на эти вопросы, опишем в общих чертах особен-ности ситуации в Эстонии.

Эстонская экономика и русский бизнес:советский период и Эстонская Республика

Разделение экономики на союзную и местную.

Особенностью командной экономики является, как известно, преобладание властных механизмов регулирования над собственно экономическими. Главенствующими признавались интересы государства,радетелями которых в экономике были министерства. В этом смысле весьма показательна история развития экономических структур в послевоенной Эстонии, в годы индустриализации и коллективизации. Конец 1950-х характеризуется как кульминация индустриализации. Хоть в тот период непосредственное руководство экономикой осуществлялось еще местными органами, но уже тогда была заложена основа для “переиндустриализации” республики. Местные власти были в этом заинтересованы, поскольку именно индустриальный сектор позволял рассчитывать на большую ресурсную поддержку со стороны центральных властей. Таким образом государственные/союзные экономические интересы реализовывались даже в условиях, когда бюрократические рычаги управления местной экономикой были еще в руках республиканских властей.
В результате экономических реформ 1960-х годов многие предприятия были переведены в непосредственное подчинение союзных министерств. Экономика оказалась поделенной на “союзную” и “местную”.

Также бюрократическое разделение привело к далеко идущим социально-демографическим последствиям. Поскольку значительная часть экономики республики оказалась вне контроля местных властей, а важным элементом реформ было внедрение принципов хозяйственного расчета предприятий, то в итоге реформы привели к обострению противоречий между интересами производителей, находящихся в союзном подчинении, и интересами местного общества. Горизонтальные экономические связи также постепенно “размежевывались”: предприятия союзного подчинения ориентировались в своей деятельности на аналогичные, разбросанные по всему Советскому Союзу, местных предприятий для них как бы не существовало. И рабочую силу эти два сегмента со временем стали черпать из разных источников. Местные жители постепенно “вымывались” из промышленных предприятий, ставших союзными. А новое пополнение поступало либо из ведомственных учебных заведений (квалифицированные работники), либо вербовалось в ходе так называемых оргнаборов (неквалифицированные работники). Этот процесс четко прослеживается на основе данных исследования выпускников, закончивших эстонские средние школы в 1966 г.. Если в то время из выпускников местных средних школ в промышленности начинал свой трудовой путь каждый третий, то к середине 1970-х годов работал лишь каждый пятый представитель этой когорты. И это при том, что по данным Всесоюзных переписей населения доля занятых в промышленности республики за 1970-е годы практически не изменилась.

Поскольку союзные предприятия имели возможность обеспечивать своих работников общежитием и пропиской и активно использовали эти возможности для привлечения неквалифицированной рабочей силы из-за пределов республики, то постепенно эти предприятия превратились в глазах местного населения в “насосы для перекачки в Эстонию русских”. Если еще в 1945 г. эстонцы составляли 97% всего населения республики, то к 1989 г. по данным Всесоюзной переписи удельный вес эстонцев упал до 61%. Так как руководство союзных предприятий было министерской номенклатурой, то и “перебрасывалось” оно в рамках всего ведомства, привязки к местному контексту у него не было. Местные русские, учившиеся в учебных заведениях Эстонии на русском языке, имели мало шансов продвинуться высоко по союзной номенклатурной лестнице, в то же время незнание эстонского языка и все углубляющаяся автономность местной русской общины ограничивали их шансы включиться в местный сегмент экономики. Это двойственное положение местных русских специалистов (не совсем “союзно-номенклатурные” и не совсем “местные”) со временем стало ограничивать шансы их профессиональной самореализации. Тенденция эта наметилась еще до восстановления Эстонской Республики.

Показательны в этом смысле данные о профессиональном статусе молодых людей, приобретших в Эстонии среднее, а затем и высшее образование. 90% из тех, кто закончил среднюю школу во второй половине 1960-х годов и получил высшее образование, через 10 лет работали руководителями или специалистами высшей квалификации – это относилось в равной мере к выпускникам школ как с эстонским так и русским языком обучения. Применительно к выпускникам средних учебных за­ведений начала 1980-х годов ситуация изменилась. Выпускникам таких заведений с эстонским языком обучения последующее высшее образование гарантировало место руководителя или специалиста высшей квалификации в 87% случаев, т.е. их шансы по сравнению с предшествующими когортами практически не уменьшились.

Применительно же к выпускникам с русским языком обучения соответствующая цифра уменьшилась до 75%. Шансы этих молодых людей уменьшились по сравнению как с русскими “предшественниками”, так и ровесниками-эстонцами.
Развитая бытовая инфраструктура союзных предприятий позволяла работникам свести контакты вне предприятий до минимума. В итоге на базе предприятий союзного подчинения сформировались автономные по отношению к местному контексту социальные образования. Поскольку основными источниками пополнения рабочей силы этих предприятий были прежде всего славянские регионы Советского Союза, то разграничение “местный”-”союзный” сегмент экономики приняло форму “эстонцы”-”русские”. Таким образом этническая сегментация экономических субъектов советского периода явилась побочным продуктом “включенности” экономических отношений в бюрократические властные отношения. А местные русские далеко не всегда занимали ключевые посты этой бюрократически-экономической иерархии.

Переход к рыночной экономике и ее этническая сегментированность.

С восстановлением Эстонской Республики изменился и характер властных отношений, в которые она была “включена”. С одной стороны, с переходом к рыночной экономике изменились механизмы ее регулирования, значимость бюрократической составляющей уменьшилась. С другой стороны, темп, пути перехода к новым механизмам были следствием политических решений, от которых большинство неэстонцев были отстранены. Обретшее независимость эстонское государство, ограничив доступ неэстонцев к политическим ресурсам, способствовало ситуации, которую К. Халлик и В. Петтаи охарактеризовали как социально-экономическую зависимость неэстонцев от эстонцев.

Введение эстонского гражданства и требований к владению эстонским языком существенно изменили этнополитическую ситуацию в стране. В части гражданства для наемной рабочей силы единственным серьезным ограничением является отсутствие доступа к государственной службе. В то же время, по мнению Э. Андерсена, неграждане очень много потеряли в ходе приватизации в первой половине 1990-х годов, что могло ограничить возможности неэстонцев заняться предпринимательством.

Первый Закон о языке был принят еще в 1989 г., однако значение его до сих пор по-разному оценивается эстонцами и неэстонцами. Первые считают овладение местными русскими эстонским языком главным условием как интеграции общества в целом, так и индивидуального успеха в экономической сфере. Неэстонцы же считают целью языковой политики прежде всего вытеснение неэстонцев с престижных социальных позиций и вообще ограничение их возможностей как в экономической деятельности, так и в обществе в целом. До последнего времени бытовало расхожее мнение, что овладение эстонским языком (вкупе с последующим получением эстонского гражданства) автоматически уравняет шансы эстонцев и неэстонцев в сфере экономической деятельности. Только в самое последнее время неэстонцы стали утрачивать веру в такого рода автоматизм. Результаты же исследований шансов этнических групп на рынке труда свидетельствуют, что неэстонцы, владеющие эстонским языком, действительно удачливее тех, кто эстонским языком не владеет, однако владения эстонским языком далеко не всегда достаточно, чтобы шансы эстонцев и неэстонцев на рынке труда были равными….

Продолжение следует…